Смерть на Кикладах. Сборник детективов №4 - Сергей Изуграфов

жилище, а главное, — тут старший инспектор набрал побольше воздуха в грудь и торжественно закончил, — в умышленном, совершенном группой лиц по предварительному сговору, убийстве гражданина Италии Джакомо Перуцци!

В этот момент Алджернон дернулся, как от удара, и попытался вскочить, словно намереваясь бежать, будто было куда бежать, но наткнулся на ледяной взгляд Смолева. Тяжелый это был взгляд, ясно говоривший о том, что ни к чему хорошему эта безумная попытка не приведет. Сержанты почти одновременно вскинули револьверы. Казалось, что время в таверне остановилось.

— Не дурите, Петтигрю, — холодно произнес Алекс в повисшей тишине. — Вас просто застрелят. Вы этого хотите? Сядьте на место. Повторяю: не валяйте дурака! Сядьте!

Побледневший англичанин в полуобморочном состоянии упал обратно на стул, с которого вскочил было мгновение назад.

— О вашем аресте консул Великобритании будет проинформирован в соответствии с установленной процедурой Греческой Республики, — как ни в чем ни бывало закончил старший инспектор и выдержал многозначительную паузу. Никто не произнес ни слова. — А вот сейчас попрошу встать! — и, повернувшись к сержанту Дусманису, добавил почти нежным голосом, — обыщите их, сержант, наденьте на них наручники, предъявите им ордера на арест и на обыск, зачитайте права и заключите под стражу. Я с группой экспертов направляюсь на обыск их номеров на вилле «Афродита». Через час буду их допрашивать.

Спустя десять минут, когда в таверне остались только Смолев и бармен, последний плеснул в две небольших рюмки, стоявшие перед ним на стойке, на самое донышко, несколько капель мутноватой жидкости, пахнущей анисом. Одну рюмку пододвинул ближе к Смолеву, вторую быстро опрокинул в рот, после чего спросил:

— Что это сейчас было, босс? Вот только что? У нас в таверне? Что вообще происходит?

Алекс взял рюмку, подержал в руке, подумал и, качнув головой, вернул на стойку.

— Очень правильный вопрос, Анестис, — задумчиво ответил он бармену. — Вот и я хотел бы понимать, что именно происходит… Ах, чтоб меня! — вдруг произнес он по-русски и стукнул себя по лбу ладонью.

Мысль его лихорадочно заработала. Фрегозо же сказал, что в личных вещах Перуцци есть ноутбук! Капитан «Бернадетт» ясно указал это в перечне личных вещей погибшего, оставшихся на яхте. А невеста погибшего говорила о дневнике, который постоянно вел ее жених. «Как я мог забыть? — мысленно простонал он. — Меньше ковбойствовать надо, больше думать головой!»

— А нам что делать? — поинтересовался грек, показывая рукой на очередь из посетителей, собравшуюся у входа и с грустью заглядывающую внутрь. Слов хозяина он не разобрал.

— Открывайте таверну! Всем работать! — ответил Смолев по-гречески и быстро вышел на набережную, словно вспомнил что-то срочное, не терпящее отлагательств.

Бармен проводил его удивленным взглядом, вышел из-за стойки, подошел к двери на кухню, открыл ее и зычным голосом скомандовал: «Чего расселись? Открываем таверну! Всем работать!» Потом вернулся за барную стойку, посмотрел на одиноко стоявшую рюмку узо,[69] пожал плечами и опрокинул содержимое в рот.

Часть тринадцатая

Ибо что такое жизнь ваша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий.

Послание Иакова, 4:14

Огромная кровать из мореного дуба, высотой чуть ли не в половину человеческого роста, занимала почти четверть овальной залы. С обеих сторон кровати стояли полутораметровые напольные подсвечники из литого серебра. На каждом из них горело по пять толстых свечей из лучшего белого воска. Стены и потолок залы — а на самом деле каюты — были инкрустированы драгоценными сортами древесины: амарантом и сандалом, эбеном и палисандром. В огромных прямоугольных окнах из цветного мозаичного стекла, изображавших жития святого Марка, отражался дрожащий свет свечей. Одна створка окна была широко открыта.

Кроме нескольких стульев другой мебели в каюте не было. Лишь у входа, у самой стены стояли два больших походных сундука. Прочные дубовые доски, обитые толстой воловьей кожей и окованные железом, тяжелые петли-ручки по бокам.

На мягких атласных подушках, под балдахином из шитой золотом темно-красной парчи с тяжело свисающими кистями, укрытый до горла пурпурной мантией с воротником из меха горностая, лежал столетний старик. Волосы и борода его были белы, как снег. Высокий благородный лоб прикрывала влажная льняная салфетка, орлиный нос заострился, а застывший взгляд ввалившихся глаз, некогда ярко-голубых, а теперь выцветших от времени до почти полной прозрачности, был направлен в потолок.

Несмотря на то, что больной сильно исхудал, можно было догадаться, что в прошлом он был человеком высокого роста и богатырского телосложения. Грудь старика вздымалась под мантией: он дышал неровно, с клокочущими хрипами, время от времени постанывая от боли и впадая в полуобморочное забытье.

Сон его был неглубок. Каждые полчаса он просыпался, приподнимал голову, чутко прислушиваясь к тому, что происходит вокруг, и начинал невидяще шарить правой рукой рядом с собой, словно что-то ища. Взгляд его по-прежнему оставался неподвижным, и сразу становилось ясно, что старик совершенно слеп.

Сидевший в углу старый лекарь немедленно подходил, дотрагивался до его худой руки успокаивающим жестом, затем наливал из граненого хрустального фиала в серебряную ложку несколько капель микстуры и подносил к губам больного. Тот, с трудом двигая посиневшими губами, проглатывал лекарство. Затем, приподнявшись на подушках, он отпивал из бокала, поднесенного лекарем, немного теплого вина со специями для укрепления сил. Казалось, больному и в самом деле становилось легче на какое-то время, пока через час или два очередной приступ кашля вновь не доводил его до изнеможения. Ему меняли на лбу повязку, растирали смесью масла и вина грудь и виски, давали новое лекарство, снова укрывали, и он опять ненадолго забывался сном.

Великий дож Венеции Энрико Дандоло ожесточенно боролся со смертью уже несколько суток. Но по тому, как придворные врачи растерянно переглядывались между собой, беспомощно качали головами и бестолково суетились у его постели в последние дни, было понятно, что часы правителя Венецианской Республики и соправителя Латинской Империи сочтены.

Вскоре из врачей с больным остался лишь один — остальных дож приказал гнать прочь — самый старый, тот, который был рядом с дожем все последние пятьдесят лет, сопровождал его во всех дальних посольствах и военных походах. Он, повинуясь лишь ему понятному знаку, склонялся к самым губам умирающего, выслушивал его шепот и передавал распоряжения великого правителя его придворным. Никого больше Дандоло к себе не подпускал. Более того, чтобы избавиться от назойливых визитеров, дож решил покинуть свои роскошные покои в ненавистном ему Влахернском дворце.

«Хочу умереть в Венеции. Ты знаешь что делать!» — прошептали губы умирающего, после чего он бессильно откинулся на подушки и надолго